За холмами религиозной культуры и разума

За холмами религиозной культуры и разума

«Матушка, она живая!

 – Так рыба лучше получается…»

Фильм «За холмами», снятый румынским режиссером и сценаристом Кристианом Мунджиу вышел на экраны в 2012 году и сразу же приковал к себе внимание думающей европейской публики. Картина получилась не только продолжительной по времени, но чрезвычайно сложной для восприятия всеми, кто и понятия не имеет о тех культовых духовных реальностях, которые Мунджиу так мастерски изобразил и осмыслил. Видимо поэтому секулярная отечественная и зарубежная критика ограничила круг своих серьёзных рецензий лишь темами возрастной межличностной психологии, социальными проблемами румынского пост-советского общества, да ещё нестареющим противостоянием отдельного человека с бездушной государственной машиной. Всё это справедливо, но в данном случае неважно…

Бесспорно, в этом фильме, как и в любом большом произведении, содержится целая гирлянда глубоких взаимоперекликающихся смыслов. Обсудить каждый из них в рамках небольшой статьи невозможно, да и не нужно, ибо наша задача вовсе не в том, чтобы дать полномасштабную оценку современному художественному произведению, но, напротив, на примере этого произведения в очередной раз всмотреться в древнейшие идеи христианского монашества, христианской свободы и трезвомыслия, хотя бы потому, что именно они занимают у режиссера основную часть экранного времени.

Чтобы было удобнее разбираться в заявленной теме, поступим не стандартно: поменяем местами краткий авторский обзор этого пронзительного киносюжета с тоже авторским, но, в общем-то, всем нам хорошо известным богословским комментарием к перечисленным выше религиозным категориям.

Монашество. Феномен монашества на первый взгляд противоречит замыслу Бога о человеке как о парном существе, созданном в двух разных половых принадлежностях, именно, для того, чтобы эти «различия» свободно объединились (Быт 2:24) и постепенно проросли взаимной супружеской любовью в мистическое подобие Пресвятой Троицы (ср. Быт 5:1–2). «Единая плоть» брачного человеческого союза является с точки зрения православного библейского богословия практическим выражением нашей богосообразности и богоподобия (ср. Быт 1:26–27). И вместе с тем «скопцы», сделавшие себя таковыми ради «Царства Небесного», учтены тем же Божественным замыслом в качестве редчайшего богоугодного исключения (ср. Мф 19:12). Обычный мужчина становится человеком, когда он восполнен любимой женщиной. Обычная женщина становится антропологически завершённой, когда она преображается в браке с любимым мужчиной. И лишь необычные люди обоих полов принимаются Богом в своей непреодолимой решимости сузить и без того «узкий путь» (ср. Мф 7:13), имея сверхчеловеческое намерение быть восполненными одним лишь Небесным Супругом. Евангелие прямо утверждает исключительную ограниченность подобного призвания, отсюда становится ясным насколько опасным и даже трагичным может стать традиционное монашество в религиозной судьбе любого человека, решившегося на постриг по каким-то иным причинам…

Свобода. Понятно, что непреодолимая жажда онтологического монашества снимает вопрос, как о внешнем, так и о внутреннем принуждении тех, кто действительно «возжелал ангельского жития». И все же Церковь всегда сохраняла в обрядовой символике монашеского пострига подчеркнутую идею свободы для всех, кто обратился к ней с просьбой о перемене не только имени, но и назначения. «Возьми ножницы и даждь ми» произносит совершитель пострига, трижды бросая их на землю, а тот к кому он обращается, в знак абсолютной добровольности своего желания быть монашествующим, трижды поднимает и отдает их обратно.[1]

Трезвомыслие. И наконец, третий немаловажный момент заключается в том, что даже монашествующие подлинного призвания, свободно и радостно принявшие на себя всю тяжесть нового мировосприятия, обязаны постоянно сверять свою духовную наличность с лучшими каноническими образцами монашеского совершенства. Иначе, даже и самые значительные природные дарования могут, либо не принести нужного оптимального результата, либо, что еще страшнее, выродиться в свою противоположность. А теперь обратимся к этим же трем категориям так или иначе затронутым Кристианом Мунджиу.

Сюжет фильма рассказывает нам о двух молодых девушках Вóйкице и Алине, выросших в государственном приюте для брошенных или осиротевших детей. Поначалу их связывала лишь необходимость физического и психологического выживания (ср. Екл 4:12), переросшая затем в нежную и глубокую дружбу двух одиноких израненных душ. Когда срок пребывания в «гостеприимном» учреждении подошел к концу, девушки на время расстались, пообещав всегда приходить друг другу на помощь. Алина уехала на заработки в Германию, но вскоре вернулась, чувствуя, что даже явное материальное улучшение, не может заменить ей любимую подругу. В самой первой сцене она встречает Вóйкицу на вокзале в абсолютной убежденности, что теперь они отправятся в Германию вместе. Но Вóйкица за это же время совершила гигантский мировоззренческий скачок, став послушницей в православном женском монастыре (по ходу фильма зрителю становится очевидно, что девушка полна решимости принять монашество и остаться здесь навсегда). Алина отказывается в это поверить, полагая, что подруга, пришедшая в монастырь лишь от материальной безнадёжности, зачем-то чересчур «заигралась» в инокиню и почему-то продолжает эту игру даже в её присутствии. Вóйкица чувствует этот естественный скепсис, но предпочитает не столько проговорить, сколько продемонстрировать подруге свою новую жизнь. Результат оказывается роковым…

Надо сказать, что с точки зрения внешнего «устроения монашеского жития» условия, которые открываются Алине и зрителю почти идеальны. Монастырь крайне беден, но при этом хозяйственно независим, его насельники, включая духовника и настоятельницу, подчеркнуто работящи, аскетичны и благочестивы. Казалось бы, ну что еще человеку надо? Действительно: «приди и виждь» (ср. Ин 1:39); но здесь-то и появляется перед зрителем как бы развилка интерпретации.

С точки зрения одних – именно возле настоящей святыни происходит четкое разделение добра и зла. Своевольная своекорыстная Алина, осознав, что подруга не сделает, как ей хочется, начинает вначале неосознанно, а затем и вполне осознано, издеваться над её священным миром, в буквальном смысле – кощунственно рушить его, в результате чего становится бесноватой. Но это вовсе не останавливает подлинное христианское сострадание к ней всех остальных насельников обители; даже «уязвлённый диаволом» монастырь всё равно пытается помочь несчастной, в том числе и самым сильным духовным средством. Однако даже многодневный изнурительный экзорцизм бессилен преобразить сознательно упорствующую. Девушка умирает…

С другой точки зрения (и, как мне кажется, только это и пытается сказать нам румынский режиссер), чтобы донести до неверующего, но принципиально не закрытого к вере человека (а Алина именно такая), во-первых, евангельскую истину, а во-вторых, монашеское «преподобие» не достаточно продемонстрировать такому человеку лишь инаковость культурной формы. Чтобы результат не замедлил сказаться необходимо, прежде всего, засвидетельствовать сомневающемуся инаковость своего внутреннего содержания, красоту преображенного духа, то сияние вечной жизни, о котором столь часто говорил и писал покойный митр. Антоний Сурожский. Парадокс, но данное состояние присутствует в фильме лишь у неофитки Вóйкицы. Но, к сожалению она считает себя слишком неопытным, слишком недостойным миссионером и уступает это место более сведущим, как ей кажется, людям. В результате ее подруга, поначалу совершенно открытая к христианскому влиянию, наглухо закрывается. Почему? Смотрите фильм.

Отец-духовник, мать-настоятельница, сестры монахини совсем не лицемеры-грешники, наоборот. Многие русские православные зрители, ещё не зная, чем все закончится, наверняка с радостью и восхищением увидят на экране свой собственный духовный идеал: и суждений, и времяпрепровождения. Вот только одно «но». Всё, что происходит в таком монастыре способно достаточно долго (и обязательно в мирных условиях) поддерживать убежденность его насельников в том, что они «соль земли и свет мира» (Мф 5:13. Не случайно духовно прекрасная Вóйкица первая разрывает связь с таким формализованным и ничтожным «преподобничеством». С монашеством, которое в самом нижнем «рядовом составе» сплетничает на кухне и сально любопытствует ничуть не меньше, чем безбожники в миру; с монашеством, которое воспринимает исповедь скорее как тест на «правильную галочку», нежели как осознанное и горестное переживание, при этом настоящие, доводящие до реального обморока переживания, связаны у этих людей не с личным грехом, а, например, с видом черного креста, открывшегося им внутри разрубленного полена.

Такая же (хотя и более завуалированная) духовная метаморфоза присутствует и в поведении монастырского начальства. Вначале с искренней верой, затем с таким же непониманием, затем с жалостью и болью, и наконец, с ненавистью смотрит совершенно демарализованная к тому времени Вóйкица на своих религиозных наставников. На то, как мать-настоятельница убеждает отца-духовника в том, что он способен изгнать из её подруги мистическое зло, а этот духовный лидер (всегда говорящий как «оживший патерик», но при этом, как оказывается, не умеющий отличить сильную истерику от одержимости) начинает всерьез бороться с бесом, которого сам же себе и вообразил. Всё бы ничего. Подумаешь, какой-то монах-младостарец чуть увлёкся ролью «святого чертогонителя», а остальные «театралы» столь же немного ему подыграли. Все бы ничего, только вот цена таких «подвижнических постановок» оказалась слишком высокой.

В конце фильма Вóйкица появляется перед зрителем уже не в монашеском подряснике, а в свитере погибшей подруги, как бы физически беря на себя ответственность за случившееся, и одновременно отождествляя себя с Алиной в вопросе неприятия такого вот «благовестия». Именно она дает прямые достоверные показания двум полицейским, прибывшим в монастырь для расследования.

И последнее. Примерно за неделю до того как случилось непоправимое, мать-настоятельница велела почистить к обеду рыбу. Вывалив содержимое ведра в раковину, Вóйкица воскликнула: «Матушка, она живая! – Так рыба лучше получается», – произнесла в ответ пожилая монахиня. К концу фильма эта сцена осознается почти как пророчество.[2]

Протоиерей Евгений Горячев, преподаватель и аспирант Санкт-Петербургской духовной академии.

Журнал «НЕвский БОгослов» №11

ПРИМЕЧАНИЯ

[1] В некотором смысле данное действие восходит или только напоминает ветхозаветный ритуал «седьмого года» (ср. Исх 21:2-6).

[2] В недавнем советском прошлом верующих, как известно, преследовали за веру, а неверующих и сомневающихся пугали созданной на заказ художественной антирелигиозной пропагандой. «Тучи над Борском» и до сих пор кажется мне самым страшным взрослым фильмом моего детства. Сцена прибития сектантами-изуверами несчастной девушки к ритуальному кресту все еще ужасает мою память. Но странное дело, фильм «За холмами» снимался румынским режиссером совсем с другими целями (см. его многочисленные интервью), а главное, как чуть ли не экранизация реальной истории, случившейся в его стране в 2005 году в монастыре Святой Троицы с девушкой по имени Ирина Корнич…



© НЕБО 2014-2016. Все права защищены. При копировании материалов ссылка на сайт http://nebo-journal.com/ обязательна.