Земля живых. Часть 1

Земля живых. Часть 1

Мученик и смерть

«Друг ли ты Мне?»

Тайна мученика и тайна Христа – одно. На вопрос: «друг ли ты Мне?» мученик отвечает «да» – всем сердцем своим, и всей душой своей, и всей крепостью своей, и всем разумением своим (Мф 22:37-40). Всей жизнью своей.  Как было уготовано их сердце к встрече со Христом Распятым – тайна их душ. Может быть, именно к мученическому подвигу с наибольшей справедливостью приложима монашеская поговорка «свят, но неискусен».

Можно ли научить мученичеству? Не уходит ли мученик на одинокий путь, когда рядом с ним нет не только учеников, но и близких? Есть ли силы у него учить – или он отдает их целиком и полностью Христу, отказывая себе в радости передать опыт? В самом подвиге мученичества учение словом невозможно…  Вспомним, как порывался перед смертью о. Сергий Булгаков что-то написать – и этого утешения не было ему дано, надвигающаяся смерть отбирала силу руки и крепость речи, «крепкий и крепкая, крепость хлеба и крепость воды» (Ис 3:1).  Монахиня Елена (Казимирчак-Полонская), как вспоминают бывшие с ней ученики и духовные дети, страдала безмерно не столько от тяжелых  предсмертных болезней, а от того, что она, будучи уже у порога смерти, не могла поделиться с детьми, данными ей Богом (Ис 8:18) своим опытом, той новой глубиной понимания Таин Христовых, которые ей стремительно открывались.

Мученики – воистину гении духа, а как может научить гений своей гениальности другого человека?

Смерть за Христа – удел не только убиваемых. «Пролитая за Христа» кровь умирающего монаха из Древнего Патерика на берегу реки в безлюдной пустыни– не кровь убитого.

Смерть за Христа… Что же в глубине своей может открыться в этих словах?

Смерть за Христа. Смерть – как кара за то, что признаешь Его – Богом, единственным, рядом с которым никого и ничего не может вынести твоя совесть.

Мученичество, мартирия – не смерть за идею, что был Христос и о Нем мы знаем, это нечто высшее, несравнимо высшее.

Умирают не только за что-то.

Умирают еще и за кого-то. Это бывает на войне. За друга, за полководца – закрывая его собой. Не случайно ранние христиане звались militia Christi. Война открывает правду о людях.

Умирают еще и из-за великой любви, которая переполняет сердце.

Он отдает Свою жизнь за жизнь мира. «Друг ли ты Мне? Пойдешь ли ты за Мной, куда бы я не пошел?»

Одинокая тайна мученика, остававшаяся незаписанной, приоткрывается в письменной культуре монашества, приоткрывается в традиции христианства вообще. Более того – настоящий христианин – только тот, кто причастен тайне мучеников.

Тайна мученика и тайна Христа – одно.

«Эта новая мистерия»

Тайна мученика и тайна Христа – одно. Это Он ввел «эту новую мистерию», как написал с презрением один образованный римлянин– по-настоящему умирать за других, и не за друзей только. На нее нельзя смотреть издалека. В ней надо участвовать по–настоящему.

Новая мистерия должна осуществляться в жизни. Об этом свидетельствуют все образы, символы, через которые проходит будущий христианин и будущий мученик. Крещение – смерть со Христом, но оно не замещает будущей смерти, не замещает будущей реальности. Будущий христианин – мученик неудержимо стремится к смерти, с неодолимой силой. Это тень будущего, того, что должно осуществиться в жизни каждого христианина.

Здесь – все только начинается. В крещении человек следует за Христом, в Евхаристии соединяется с Ним – навсегда – и перед ними обоими сияют горизонты человеческой верности и человеческой дружбы. Они пойдут по этому пути вместе. Церковь снова в муках рождения, пока не изобразится в христианине Христос. Все – впереди, в необозримом просторе тайны Богочеловека и Его нового – но при этом единственного – друга.

Наконец, единение его со Христом возрастет настолько, что он будет готов с Ним умереть. Тайна мученика и тайна Христа – одно.

Смерть Христова

Тайна мученика и тайна Христа – одно. Место, где они встречаются и стоят рядом в единении – смерть.

«О, возлюбленный брат Мой!» – обращается Христос к мученику по слову Климента Александрийского, очевидца эпохи мучеников и не понаслышке проникнувшегося ее пафосом.

…Когда Человек Иисус Христос уходил в смерть, за Ним никто не мог пойти. Он был одинок, отдавая до последнего все, что Он имел – от дара чудотворений (который так отличал Его от прочих людей и в которой Ему не было равных) до физической крепости, здоровья и силы, что так ценятся между мужами успешными в мире сем, – и пошел далее – до полного опустошения и смерти. Он стал отторгнутым от земли живых, ушел в край без возврата, до конца. Он отказался от всего, и сделал это ради жизни мира. Ничего другого Ему было не надо. Как глупо… Растратить все богатство человеческих дарований – глубокий ум, поэтический дар, высочайшую одаренность как проповедника, физические молодость и красоту, ту человеческую привлекательность, которая собирала вокруг Него толпы… Когда диавол искушал Христа, он знал, как одарен Этот Человек. Но Человек Иисус Христос не цеплялся ни за Свою жизнь, ни за Свою человеческую одаренность. Для Него было важным другое. «Мы ничего не должны ставить выше Христа, как и Он выше нас ничего не ставил»(Свт. Киприан»). Он прожил Свою жизнь для других. Для всех остальных. Ему не осталось ничего. Он – стал отторгнутым от земли живых. Туда уходит теряющий жизнь, и мудрец предупреждает не рисковать так и жить мудро.

«Сын мой! если ты поручился за ближнего твоего и дал руку твою за другого, – ты опутал себя словами уст твоих, пойман словами уст твоих». (Притч.6,1-2)

Но премудрость Бога так отличается от премудрости «умеющих жить»! Настолько, что его настоящая мудрость, мудрость, достойная настоящего Человека,  кажется им смешной и презренной  глупостью,  непрактичность, которая никуда не приводит тех, «кто хочет быть известным», той «moria», о которой пишет апостол Христов Павел к коринфянам. Это не только «новая мистерия», но и «новая мудрость».

«Жить, как христианин – невозможно. Можно лишь «умерщвляться весь день», – писал отец Софроний (Сахаров). Эта «мертвенность Христова» пронизывает всю жизнь христианина. В свой полноте такая жизнь является мученичеством в его тайне. О таком человеке скажут в случайном разговоре – «он был настоящий христианин» (или, проще, «настоящий верующий», как говорили в моем детстве на церковных островках  среди советского атеизма).

… Наивно, если не цинично,  представлять себе мучеников буквально, как  купцов, торгующих с выгодой. Говорить так – значит не чувствовать  глубину притч идущего на смерть Христа. Когда судья удивлялся, что они отдают свою жизнь с ее радостями, зачастую – молодость, знатное положение, он был прав. Ведь так оно и получалось – мученик был жив, а после суда его ставшее жалким от пыток тело  предавали казни. Мученику такое будущее во всей его реальности было так же явно, как и судье. Он шел в него без иллюзий, добровольно выбирая, зная, что выбирает унижение, боль, смерть. Его слова о «пире», «веселии», «царстве», которые он произносил – и которые немало веселили грубых мучителей – отражали новую реальность, к которой он шел через смерть. Мучители не видели ни пира, ни царства – тех, которые пришлись бы им по душе. А те редкие, кто видели печать этого иного пира на лице мученика – сами становились такими, как он. Остальные пожимали плечами и смеялись, порой сочувствуя такому помешательству. Мученики шагал к пропасти, чтобы, сделав в нее шаг, перепрыгнуть ее – вдвоем, с Перешагнувшим, с Тем, Кого трепещут бездны. Но для этого нужно честно шагнуть в пропасть, не ожидая послаблений. Обмана нет. Ты идешь на настоящую смерть – которую ты принял. Здесь не обманывают – на пути Христовом. Обманщики убегают во мрак – «и была ночь», или гибнут от тепла уютного и натопленного дома, как один несчастный из сорока воинов Севастийского полка. Дороги назад нет. «Душа моя ныне возмутися. И что реку? Господи, избавь Меня от часа сего? Но на сей час Аз приидох».

В этой пропасти мученик лишится всего человеческого, чем он жил – от радости пищи и пития, радости дружбы и мирного бытия в кругу семьи – до самых высоких мгновений, принадлежавших ему, достигнутых его мыслью и духом. Тело отнимается от него – жизнь иссякает из него… Когда тело разрушается, человек не может жить в полноте. Смерть ставит точку. Затихает мысль, думавшая о Христе,  и умолкает язык, звавший Его Имя. Останавливается сердце, бившееся в такт молитве. Человек лишился жизни человеческой. Он отдал ее всю — ничего у него не осталось. Как он сможет быть человеком дальше – без человеческой жизни?

«Не возненавидевший всей жизни своей – не может Мне быть ученик».

Перешагнуть эту пропасть смерти предстоит ему – осуждаемому мученику, но он должен сделать шаг в нее первым – добровольно и одиноко, разделяя опыт Христа. «Никто не забирает жизни Моей у Меня, но я Сам даю ее».

Такое мировоззрение не оставляло ни на волос пространства для «хитрости» – «убивай, убивай, нам же будет лучше, ты сам не знаешь, как нам будет хорошо! Это способ для нас, чтобы нам было хорошо!» Для монахов – молитва и «острое житие» не способ, чтобы им было хорошо. Они просто не могут по-другому, когда они познали Христа. Когда преподобный Серафим стоял на камне дни и ночи годами – он не делал этого для того, чтобы ему «было хорошо». Он не мог иначе после встреч со Христом. Про удобства – настоящие ли то или  мысленные он не думал. Христос некорыстен и великодушен – и таковы же Его друзья. «Вы друзья Мои». Здесь не было магизма, использование Бога для своей выгоды.

…Как перед уходом в Великий Пост монах прощался – может быть, навсегда – уходя в смертоносную пустыню, так и мученик прощался, уходя в свой подвиг. От реальности символа, данного в Крещении – к воплощению этого символа в жизни без остатка. Здесь, как в Гефсиманском саду, понарошку быть не может. Дороги назад нет. Отдается все. Не ради толпы, эмоциональной победы и удовольствия. Сыграть нельзя. Тогда это будет не-настоящая смерть. Слова «сойди с креста» не могут быть услышаны и приняты. Надо погрузиться в настоящую немощь, чтобы перейти на тот берег, на ту сторону пропасти – там иная, неведомая победа, о которой не знают здесь, а, случайно услышав, смеются. Нужно стать по-настоящему немощным – а не скрывать, не отдавая, остаток силы. Реальность смерть бьет по тебе – и ты позволяешь ей тебя уничтожить, лишить всего. Потому, что так поступили с Возлюбленным.

Итак – полный добровольный отказ от земли живых. Смерть – помимо каких бы то ни было планов и человеческих рассуждений – делается живоносной. Страдание обращается в молитву за весь страждущий мир – и смеющиеся, далекие от тайн палачи становятся мучениками. На лице мученика – сияет свет любви ко всей твари, свет весны вечной жизни. Христос нашел слова поддержки для товарища по казни. Но до этого разбойник увидел свет живоносной смерти, в которую стремительно уходил Этот Человек и сказал свое слово, знаменовавшее поворот его души.

Мученик умирает за весь мир.

Тайна мученика и тайна Христа – одно.

Участники жертвенника

Образы мучеников в византийской гимнографии – удивительны. Они – мученики – оказывается, умоляют Христа своими ранами и язвами – о спасении нас. Что за дикость – скажут иные – этот образ? Да и возможно ли христианину так думать, что Бог, не могущий помиловать мир даже за Кровь Сына Божия, преклонится к множеству человеческих кровей мучеников? Но это отнюдь – не рецидив язычества,  не упадок религиозной мысли, а глубина богословия… Это написано в богослужебных текстах, авторами которых являются монахи, принадлежавшие к периоду расцвета монашеской жизни.

Но ведь Троице не нужна человеческая жертва! Вместо Исаака был принесен овен… В Троице есть единая жертва, жертва Сына – Богочеловека.

Мученики не принесли Богу какие-то «свои», «особые» жертвы, иначе он были бы псевдомученики, лжесвидетели, приносящие Богу Израилеву чуждый огнь, подобно Дафану и Авирону. Жертва и Жрец, Приносяй и Приносимый – Один. Его Жертва – совершенна, иная жертва будет неполной и мерзкой в очах Божиих. Других жертв принести нельзя, можно лишь участвовать в Жертве Христовой. Стать участником жертвенника (1 Кор. 10,18). Участвовать в Жертве Его – от Крещения и Евхаристии в церковном собрании, через пронизанность жизни ими до разделения Креста Его и его живоносной смерти. Лишь это введет в Воскресение Его, и об этом кенозисе,  умалении Креста Христова с таким упорством говорит апостол Павел в послании к Коринфянам, пытаясь достучаться для сердец,  упоенных якобы уже блаженством и славой Воскресения.

Раны мучеников, их  презренные, жалкие для успешных людей страдания, становятся ранами Христовыми, причащаясь страданий Его. Это уже не их страдания и раны, действительно, жалкие признаки побежденных, не выигравших своего куска счастливой земной животной жизни, не вырвавших несколько живых земных лет более, чем другие, – нет, это уже часть Богочеловеческой скорби, Богочеловеческой доли, Божественного поражения, которое вырывается за пределы мира в сияющей победе Яхве, Бога воинств. Они лишались красоты, здоровья, сил, иссякала по капле их жизнь, мертвел язык, славивший Христа, останавливалось сердце, угасал мозг… Они добровольно ушли в ничто смерти, потому что туда ушел их Друг. И Он, и они сделали это всерьез. И так же всерьез – запредельно, невыносимо реально для животного человеческого зрения, для полутеней здешнего бывания – излилась к ним невиданная, невозможная, немыслимая жизнь. Жизнь – когда они лишились своей скудной человеческой жизни – но такой единственной и такой дорогой. Отсутствие чудес смущало зрителей страданий новомучеников – так же, как смущал  коринфян Крест Христов. Когда кончилось уютное время легенд и пришла реальность – люди испугались ее, шарахнулись от новомучеников, от Креста в его неприглядности и смертном страхе, пытаясь его «испразднить»,  лишить значения.

Мученики. Их посмертие не похоже на существование идолонов в Гадесе Гомере – они целы, не забрызганы кровью, их тела не уродуют раны. Печати страшных страстей прекрасны на их телах, как язвы гвоздиные на теле их Друга. Они живы, они целы, они в Нем и с Ним и к Нему – они живут полной и светлой человеческой жизнью – Его жизнью. Идите в этот человеческий ад, живые той жизнью, которую не одолеть ни аду, ни мучению (митр. Антоний Сурожский)

По язвам гвоздиным узнают Христа при встречах, по ранам – мучеников. Это – уже Его раны, Его язвы. Они стали Жертвой вместе с Единородным. Его Евхаристия исполнилась в них. Их останки целуют и хранят…

Они были отторгнуты вместе с Рабом Яхве от земли живых – и поэтому вместе с Ним получили ее. Они едины со Христом, неотделимы от Него – они становятся ходатаями, потому что они в Нем – в Ходатае к Отцу Его,  и в них дыхание Параклита иного. Они с Другом своим, в Земле Живых.

Ольга Шульчева-Джарман,

кандидат медицинских наук, врач, преподаватель Санкт-Петербургской государственной педиатрической медицинской академии

Журнал «НЕвский БОгослов» №11



© НЕБО 2014-2016. Все права защищены. При копировании материалов ссылка на сайт https://nebo-journal.com/ обязательна.