Никогда не уставать

Никогда не уставать

«Десять лет я был членом Епархиального совета и в течение десяти лет присутствовал на епархиальных собраниях, где передо мной сидело множество священников. Глядя на одно лицо, на второе, на третье, я честно признавался себе, что передо мной сидит общество незаурядных людей. За каждым из них я мог вспомнить что-то такое, что делало его ярким, особенным человеком, делало личностью. Это ощущение и уважение к духовенству я все время сохраняю и ощущаю».

— Отец Вячеслав, расскажите, пожалуйста, почему Вы стали священником? Какие мысли и обстоятельства этому сопутствовали?

Религиозное чувство во мне проснулось очень рано. Я помню себя в пять лет, остро переживающим существование в мире смерти. Я переживал гипотетическую смерть матери. Именно в то время начались мои религиозные поиски. Эти поиски все время чем-то подпитывались. Например, ночными беседами моего деда Василия со своими деревенскими друзьями под низко висящей лампой за чаем, когда он бесконечно излагал евангельские сюжеты и истории. Церковным человеком он не был, но прекрасно знал Священное Писание.

В известном смысле помогала и советская школа, потому что она усиленно говорила, что Его нет, нет Его. Его и быть не может ни в коем случае! И это наводило на мысль: а почему не может быть? Почему этому уделяется столько внимания? В то же время я чувствовал, что это именно тот элемент, которого не хватает. Я помню такие чувства: я прихожу из школы, кладу портфель, и в прихожей меня посещает мысль: каким мир был бы гармоничным, каким он был бы законченным, если бы в нем было Начало, если бы Он был; но ведь учителя говорят, что Его нет, значит, надо верить учителям… Слава Богу, учителя тоже менялись. Позже у меня появились преподаватели, которые были религиозными людьми. С детства я занимался музыкой, и один из моих педагогов оказался священником. В итоге книги и общение сделали свое дело, и уже в старшей школе я хотел стать священником. Однако в семинарию тогда я так и не попал. Сложный мир был, трудный, и за веру, за убеждения приходилось бороться – может быть, поэтому она росла и расцветала.

Я закончил Политехнический институт, параллельно получил свободную профессию музыканта. По ходу дела получил еще диплом переводчика. Потом началась перестройка, и все изменилось. Все это время я дружил со своими педагогами, и один мой наставник, преподаватель Духовной академии, ныне покойный, очень дорогой сердцу человек, однажды задал вопрос, когда мы ехали в машине: «Так Вы хотите, наконец, быть священником или нет?» Я понял, что должен дать ответ сейчас, немедленно. А у меня уже двое детей, я уже сложившийся человек, у меня какая-то карьера, я уже и за границей поработал, у меня обширная деятельность на ниве христианской благотворительности. И я понял: вот в этот самый момент я должен окончательно все решить для себя. Переехать вот этот перекресток и сказать ему: да или нет. Сейчас, проезжая этот перекресток, я каждый раз вспоминаю ту минуту и все свои чувства. Тогда на середине перекрестка я ответил: «Да, я хочу». Как я мог изменить слезам пятилетнего мальчика у ждановского буфета в комнате в коммуналке, своим ночным чтениям в старшей школе, своим поискам в мировой культуре и искусстве, своему богоискательству? Я не могу изменить всему тому, что мы делали, будучи молодыми музыкантами, – а мы тоже все искали Бога. Кто как искал… Кто-то искал в подвалах, так сказать, в трех гитарных аккордах, кто-то на филармонических площадках, кто-то искал в экзотических культурах. Но мы все искали Его, мы не искали денег, мы не искали какой-то карьеры, это было невозможно в тогдашних условиях – дай Бог, чтобы на хлеб заработать. И я оставил все.

— Что или кто является источником Вашего вдохновения в ежедневном служении, которое тоже бывает рутинным, монотонным?

Священническое служение не может быть монотонным или однообразным. Если, конечно, ты честно к нему относишься. Например, ежедневная Литургия: ты все равно каждый раз должен проработать массу литературы. Это и тебя делает индивидуальным, и каждый твой день уникальным. Ведь ты каждый раз открываешь что-то новое. Честное служение – это, на мой взгляд, готовность произнести слово на каждой службе, в которой участвуешь. Пусть даже третьим или четвертым священником, даже если знаешь, что за тебя скажет первый священник. И слово не дежурное, на основании каких-то клише или нахватанных фраз, а ты должен быть готов сказать такое слово, которое и тебя волнует, и другого захватит. То, что опирается на твою память, на твои размышления, чувства, переживания и опыт. Только от тебя зависит то, как ты строишь свое священническое служение, насколько ты будешь от этого счастлив.

Источники вдохновения у всех разные. Но для вдохновения тоже необходимо трудиться. Оно не приходит само собой. Надо уметь себя настроить, надо суметь себя возгреть, заставить себя размышлять, читать, быть внимательным к жизни и человеку. Не рассеянно выслушать рассказанную историю, которую тебе принес день, а осмыслить ее и примерить на себя, хотя это и трудно.

Я сторонник универсализма в развитии своих качеств. Необходимо развивать в себе то, что дано, и в этом развитии присутствует постоянная новизна, постоянные открытия. Я считаю, что надо заниматься всем: и математикой, и физикой, и литературой, и искусством, если хочешь быть «всем для всех», по слову апостола. Если ко мне приходят ученые, актеры, музыканты, военнослужащие, спортсмены, если я общаюсь с молодежью, то как иначе? Я же не могу со спортсменом говорить языком высокого богословия — он просто меня не поймет. Я обязан разбираться в спортивной жизни. Я не могу говорить с военнослужащим, не будучи как-то причастным к военному делу. Понятно, что для меня совсем не важно знать современные системы стрелкового оружия или ракетные комплексы, совсем не важно для меня прыгать с шестом или метать диск. Конечно, всех знаний не приобретешь, но в целом надо стремиться к универсализму — это бесконечное поле для самосовершенствования. Поэтому, на мой взгляд, священник, который честно относится к своим обязанностям, все время бывает подталкиваем жизнью к тому, чтобы вторгаться во все новые области знания и сферы жизни. Я обязан расширять свой сегмент видения мира, если мне надлежит учить других. Мне нужно сделать так, чтобы они все время расширяли свое миросозерцание, чтобы их мир был широк, а не сужен. Если же у меня он узок, то чему же я тогда научу других? Поэтому самая ужасная опасность и чрезвычайный вред для священнического служения – это узость мышления, ложный клерикализм, лексическая, риторическая, понятийная ограниченнность. Например, вы слышали, как говорит Патриарх? Потрясающе ведь говорит! Я это говорю без лести, безо всякого лишнего,  внешнего иерархического почитания. Его проповеди и речи, перенесенные на бумагу, иногда становятся просто прорывом в какие-то новые области знаний и миросозерцания! Это говорит о колоссальной эрудиции, о громадном количестве книг, прочитанных и усвоенных, об универсализме, о развитости, о разносторонности, о том, что человек сведущ в разных областях жизни общества и человека. Говоря о каком-либо явлении или проблеме, он с легкостью приводит примеры и аналогии из других областей человеческого знания. Вот к этому надо стремиться, вот так надо читать и усваивать знания. Поиск примеров выдающихся людей, жажда знаний, открытие новых областей миросозерцания есть отличный способ инспирации себя в священническом служении.

— Вы являетесь духовником семинарии, то есть к Вам приходят на исповедь будущие священники. Расскажите об особенностях этой стороны Вашего служения. Может быть, о сложностях, радостях, о плюсах и минусах.

Это большая ответственность, которая понуждает много молиться о ребятах, она понуждает относиться к ним не формально, а сердечно, искренне к каждому учащемуся. Я искренне ценю и люблю всех студентов. Помню, как приходил в Духовную академию еще мальчишкой, школьником. Нас не пускали дальше проходной. Помню, как смотрел во дворе семинарии на ребят в подрясниках, как на небожителей. Для меня они были героями эпохи, какими-то двухметровыми гигантами, пришельцами, мужественнее любых космонавтов, честное слово! Я взирал на них с уважением и благоговением, которые сохранились и по сей день.

Физически трудно бывает подолгу стоять — здесь исповеди длятся особенно долго. Но у меня есть приходская закалка. В храм ко мне приходит много исповедников. И я стараюсь никогда не оставлять практику исповеди. Если ты действительно хочешь быть священником и формировать приход, строить его, то тебе надо исповедовать, и чем дальше, тем больше будет исповедников. Надо осознавать это и быть готовым.

Надо понимать тонкости внутренней жизни Академии, которая совершенно не такая, как в других местах. Нужно помогать ребятам формировать идеал священника, чтобы они примерно видели себя в будущем: какими они будут, чего они хотят. Ребята должны всегда приглядываться к своим преподавателям, находить те стороны их личности, которые особенно нравятся, которые они хотели бы в себе развить, реализовать в собственной жизни. И, конечно же, нам всем надо всегда помнить о своем недостоинстве. Ни в коем случае нельзя привыкать к своему состоянию, ни в коем случае нельзя ощущать себя чего-то достигшим или на что-то имеющим право. Если в тебе присутствует святое недовольство собой, значит, будет отсутствовать самодовольство, значит, не будет места чванливости, чувства превосходства над другим человеком. Достоинство, благородство и честь человека определяются умением видеть их в другом, ближнем и дальнем, умением ценить то, что тебе дается.

Необходимо постоянно помнить о жизни в кредит, о постоянной форе, которая дается нам Богом. Это какая-то поразительная система, где нам снова и снова дается — мы еще не отработали предыдущего, а нам дается новое. Мир так не кредитует. Он не дает, а, скорее, отнимает, он постоянно говорит, что ты должник, и если не вернешь уже данного, то больше ничего не получишь. В духовной жизни все иначе. Ты еще не отдал предыдущий долг, а тебе уже дается новое. Закон духовной жизни: у неимущего отнимается, а имеющему дается еще больше. Невидимый кредитор постоянно дает тебе фору для того, чтобы, стремясь к Нему, и ты давал фору, кредит другому человеку. Это кредит доверия, доброго отношения. Все в нашей жизни взаимосвязано. Господь дает тебе веру и надежду, а ты даешь веру и надежду людям.

Только надо с благодарностью отрабатывать этот долг. Надо заполнять сосуды человеческих душ и самому быть той формой, в которую может вливаться благодать. Наивно думать, что благодать приходит и заполняет ту мелкоту, которую ты, скажем, по нерадению в себе взрастил. Нет. Если ты мелок, то не будет тебе ни благодатных даров, ни сил. Поэтому нужно все время углублять свою форму.

— Можете ли Вы назвать несколько книг, которые сформировали Вас как личность?

Это сложный вопрос, поскольку таких книг очень много. Без труда я могу выделить одну — это Евангелие.

Помнится, меня потрясли в юности книги Эммануила Светлова, который впоследствии оказался небезызвестным отцом Александром Менем. Конечно, нельзя сказать, что книги о. Александра сформировали меня как личность, но я помню момент, когда подобные книги появились в моей жизни. Это было поразительное открытие. «Сына человеческого» я просто переписал себе за пару ночей. Поскольку мне приходилось много чертить, я довольно быстро могу писать чертежным шрифтом. Поэтому у меня дома много переписанных книг.

Вспоминается еще одна интересная книга, автора которой я, к сожалению, не помню. Это был дореволюционный учебник по истории культуры, где рассматривалось развитие мировой религиозной мысли. Серьезный недосмотр советской цензуры! Настоящий учебник религиоведения, где достаточно подробно и объективно рассказывалось о Древнем Шумере, Египте, о буддизме, исламе, иудаизме, синтоизме и, конечно, о христианстве – православии, католичестве, протестантизме. Это давало возможность сравнивать культуры, связывать культ и культуру, давало возможность свое богоискательство опирать на конкретное знание.

Русская литература, безусловно, повлияла на меня очень сильно. Нужно назвать таких авторов, как Достоевский, Чехов, Толстой, Лесков. Чехов, при всей его внешней отстраненности от Церкви, – художник, который изображает поразительные психологические портреты. Лесков, например, был даже где-то антицерковен. Но он потрясающий мастер. Он дарит читателю любовь к духовной жизни, он дает идеал человека, ищущего Бога.

Я очень люблю русскую поэзию. Золотой век ее сменился Серебряным, авторов которого – Гумилева, Ходасевича, Ахматову и других – я переписал от руки – книги их были недоступны. Немало замечательного можно усвоить и из отечественной литературы советского периода: Булгаков, Платонов, Леонов, Симонов, Шаламов, Солженицын…

Западная литература также сильно повлияла на меня. Хемингуэя я считаю, в некоторой степени, духовным писателем, очень русским по стилю и тематике. Этот глубокий писатель не случайно любил Чехова, и какой-нибудь сборник его рассказов вполне сравним с чеховскими рассказами, а его романы вполне  русские по образам и языку. В отечественном переводе его романов русский язык поистине прекрасен.

Литературу, конечно, надо знать и любить. У нас дома была хорошая библиотека. Я с детства много читал, правда, и рано испортил из-за этого зрение. Также я рано начал изучать английский язык, в общем-то, для себя. Читал в оригинале Стивенсона, Конан Дойля, даже Шекспира, и многих других английских классиков.

Помимо литературы вспоминаются потрясающие религиозные программы на радио «Голос Америки», «Голос Швеции» и др. Летом, когда я оставался один на даче, радиосигнал был сильнее, чем зимой, а родительский контроль слабее. Наш сад превращался в огромную приемную антенну – яблони я опутывал проволокой самодельной антенны. Чтение книг прерывал тем, что настраивался на нужную волну и слушал религиозных проповедников. Это были люди, оставившие огромный след в духовном наследии ХХ столетия. Программы на русском языке глушили и, поскольку считали, что русские не знают английского, оставляли для приема радиостанции на английском. Это побуждало изучать английский, вслушиваться, пытаться понимать, развивало тягу и любовь к языку.

Мое религиозное чувство подпитывалось и музыкой. Самой разной музыкой. Чем дольше я живу, тем лучше понимаю высказывание Луи Армстронга, которое он однажды произнес во время разговора с фанатом. Тот подошёл к нему и сказал: «Я очень люблю джаз». Армстронг посмотрел на него и спросил: «А ты в Бога веришь?» «Нет, я атеист», – ответил фанат. «Тогда что ты можешь понимать в джазе?» Я уверен, что то же самое можно сказать в отношении к любой другой музыке. Профессионально занимаясь данной сферой, я открыл для себя невероятно духовные вещи в классической музыке. Я занимался профессионально и барочной музыкой, и ренессансной. Историю и наследие ХХ столетия невозможно понять без знания джаза и рок-музыки, где можно встретить великолепные стихи, потрясающие тексты. Это стало для меня тем же самым богоискательством, которое поколение сердитых молодых людей на Западе сурово оформило в особую культуру. Пренебрежительное или диссидентское отношение к любой культуре недопустимо для священника. Конечно, надо отличать истинную культуру от ложной, и очень много есть глупостей и мусора в любом музыкальном жанре, в любом культурном слое и явлении. В одно и то же время в одном культурном слое мы можем найти и эпигонов, и гениев, людей бесталанных и талантливых. Главное – не закрывать глаза, не быть глухим ко всему, что производит человеческий дух, и держаться только хорошего.

— Был ли такой момент в Вашей священнической жизни, который Вам особенно запомнился? Необычный случай, повлиявший на Вас, быть может, в чем-то Вас изменивший? Настоящее чудо?

В служении священника всё чудо. Ты живешь в атмосфере чуда, оно совершается всё время. Даже простое благословение, которое ты преподаешь людям, благословение трапезы, молитва у престола… От таких, казалось бы, простых вещей (к которым, однако, нельзя привыкать) до совершения Таинств и чудесного преображения человека. Ведь преображение человека – самая главная задача священника. Через исповедь ты узнаешь всю жизнь человека, все его прошлое, и когда в достаточно короткий, обозримый период, человек духовно преображается — карлик вдруг вырастает в гиганта – это настоящее чудо, это самое удивительное в священническом служении. Вчерашний немощный, разбитый страстями и рабски служащий пристрастиям человек вдруг меняется и становится иным – духоносным, богоносным существом, которое может беспредельно развиваться и возвышаться! Если ты оказываешься причастен к этому, то переживаешь это как чудо, чувствуешь неподдельное счастье.

Чудом становится и твое назначение на приход. Вроде бы ты ничего не делаешь: просто живешь с общиной, приходом, среди развалин и руин, но вдруг видишь, как все вокруг начинает чудесно оживать, восстанавливаться… Как во сне! И вдруг — перед тобою храм, увенчанный куполами и крестами, и община с тобой, эти светлые люди, которых тебе дал Бог…

Чудом явилось назначение в тот храм, который я, простите за слово, обожаю – в Скорбященский. Я никогда и не мечтал, что могу быть назначенным туда. У меня было особое отношение к этому храму. Как-то раз, войдя в этот храм, я вдруг увидел, как в притворе со стены на меня смотрит почти мое отражение. «Это что, чья-то шутка?» — подумал я. Но, оказывается, там служил священник, с которым мы (опять чудо!) оказались внешне очень похожи, – священномученик Григорий.

— Какие два-три совета Вы могли бы дать молодому человеку, исходя из своего опыта? Мирянину, молодому священнику или же человеку, который только собирается стать священником.

Не уставать. Никогда не уставать. Священник не должен быть усталым. Устают люди вон там, за стенами храмов, духовных школ. Они приходят к нам усталые, истерзанные, изможденные жизнью. А мы всегда в силах, мы всегда во всеоружии. Усталый священник — это показатель поражения в плане благодатных даров. Все священники, которых я уважаю, уважал и любил, которые научили меня всему, что я связываю со своим служением, — они все были людьми поразительной, необъяснимой энергии, фантастической неутомимости. Можно уставать кому угодно, но только не священнику. Если ты устаешь, то теряешь возможность самообразовываться. Учиться надо постоянно. Но наивно думать, что на священника можно выучиться. Нет, это процесс, который занимает всю жизнь. Если ты останавливаешь процесс учебы, то ты останавливаешь процесс духовной жизни. Духовная жизнь не имеет стадии стагнации, состояния стабильного зависания. Либо ты возрастаешь, либо ты падаешь. Это реалии духовной жизни. Плюс — минус, добро — зло. Если ты не возрастаешь, то ты падаешь. Может быть, медленно, но деградируешь. Надо рассматривать себя, анализировать свою внутреннюю и внешнюю жизнь, взирать беспристрастно на свою душу, трезвиться и стремиться к духовному росту. Это первый и главный совет.

Конечно, и у священников бывают падения. Ни в коем случае нельзя представлять духовенство какими-нибудь небожителями, идеальным человечеством. Нет, мы обычные смертные люди, обычные. Просто на нас возложена особая задача. И эту задачу для себя формулируешь всю жизнь. На осмысление ее тебе отведено какое-то время, и в рамках этого времени стараешься максимально реализовать то, что имеешь. Но это большое счастье. Ты максимально открыт для мира, для людей, знаний, для культуры. Тебе ничего не надо от мира, ты не хапаешь, ты не пытаешься его запихнуть в карман. Наоборот, ты можешь вносить в него нечто новое, нечто прекрасное. Это не значит, что мы все должны быть людьми, равнодушными к внешней стороне жизни, к какому-то ее украшению, комфорту. Но делать из этого идола для священника просто бесполезно. Поверьте, если это для тебя не полезно, Господь изымает это из твоего пользования. Когда ты священник, ощущение того, что ты ведом, очень сильно. С одной стороны, ты ощущаешь очень сильную свободу, которую дает тебе Бог. С другой стороны, ты ощущаешь свою ведомость, а также то, что ты не работаешь, а действительно служишь.

Понятие служения требует отдельного раскрытия. Мы часто даже не уделяем должного внимания этому понятию. А Христос говорил: «Я посреди вас, как служащий» (Лк 22:27). Служение — это совершенно особое отношение к жизни, к миру и к людям. Это не работа по найму. Служение — это посвящение себя тому делу, за которое взялся. Это жизнь вне зависимости от того, в каких условиях ты находишься. Ты все равно призван отдавать. Если ты отдаешь, то ты и получаешь — это закон. Чем больше ты отдаешь, тем больше получаешь. Идти в священники и думать о том, что ты будешь от этого что-то иметь, — крайне опасно. Я знаю таких людей, которые приходили, но так ничего и не смогли сделать: не смогли построить ни храма, ни прихода, не реализовали себя, не написали книг, не заработали никаких благ. Все бесполезно. Господь не даст. И наоборот, я знаю людей, которые совершенно бесстрастно относились к этому, простите, барахлу вокруг, и «барахла» оказывалось много, с избытком для всех. Этим материальным священники и делились, и помогали другим. Я думаю, что отец Иоанн Кронштадтский точно так же относился ко всем этим рясам на лисьем меху и пароходам, как ко всему прочему барахлу. И народ видел, что все это нужно было ему только для того, чтобы его раздавать неимущим. Поэтому и приносили.

— Вы упомянули о свободе. Что Вы имеете в виду? Ведь священник — это человек, который подконтролен, подотчетен, под присягой.

Я говорю о свободе внутреннего пространства, твоего личного измерения. Такая свобода формируется под воздействием Таинства исповеди, когда ты понимаешь, как несвободен подчас человек, когда становится рабом греха. Это свобода, которая связана с анализом тех ситуаций, в которых оказываются люди, и с пониманием того, насколько много свободы дается тебе. При внешней связанности ты внутренне очень свободен. И самая главная свобода – это свобода выражения любви. Если нет любви, то все равно ты медь звенящая (см.: 1 Кор 13:1). Блаженный Августин пишет: «Люби и делай что хочешь». Конечно же, люби Бога и делай что хочешь. Для человека духовно неразвитого это очень опасный слоган. А для человека, который ведет духовную жизнь, это и есть манифест свободы: «Делай что хочешь». Если ты действительно любишь Бога и служишь Ему, то ты дурного не сделаешь, не причинишь никому вреда. Особенно эта свобода реализуется в разного рода деятельностях: социальной, культурной, общественной, пожалуй, кроме политической. На мой взгляд, политика — это всегда профанация духовной жизни. Там, где начинается политика, как правило, замирает духовная жизнь. Чтобы поразить духовную жизнь, подключают политику. Если ты очень увлечен политикой, то точно в духовном плане ты где-то связан, где-то ущербен. Во всем остальном священник как никто другой свободен.

Священник – это ведь, действительно, все в одном. Это и администратор, и прораб, и строитель, и юрист, и врач, и педагог, и пастырь. Я даже не могу найти такой области человеческих знаний и действий, где бы священнику не надо было быть. Мы одновременно и солдаты, и дипломаты, которые любую войну способны и выиграть, и прекратить, не начиная…

На самом деле, иногда не верится, что ты священник. Не верится, потому что это слишком много, кажется, незаслуженно много. На всем пути священнического служения меня сопровождали разнообразные удивительные открытия. Некоторые поразительные вещи я до сих пор для себя открываю. Некоторые двери еще передо мной только-только обозначились.

Кредит доверия общества к нам колоссален. Мы очень востребованы народом и страной. И, конечно, нам нужно достойно отвечать на эту востребованность. Стоит только быть честными, мало-мальски трудолюбивыми – и все новые и новые открытия и горизонты будут сами к нам стремиться.

Протоиерей Вячеслав Харинов

Журнал «НЕвский БОгослов» №14



© НЕБО 2014-2016. Все права защищены. При копировании материалов ссылка на сайт https://nebo-journal.com/ обязательна.